Черные вороны 15. Покоренные - страница 1

Глава 1

КАРИНА

До его возвращения оставалось девять часов, и каждое из них уже лежало у меня на груди могильной плитой, вдавливая рёбра в лёгкие и не позволяя вдохнуть до конца. Я знала время точно, потому что женщины в этом доме говорили о Саиде так, будто ждали не человека, а затмение, после которого кому-то обязательно не хватит света. К вечеру господин вернётся. К приезду господина приготовить баранину. Молодой госпоже надеть новое платье. Музыкантам явиться к семи. Последняя фраза ударила под дых сильнее остальных. Музыкантам. Они собирались снова играть свадебные песни, продолжать торжество, которое для всех здесь было обещанием новой жизни, а для меня пахло кровью, порохом и мамиными духами, навсегда въевшимися в тот день, когда её убили, а меня оставили жить внутри собственного мёртвого тела.

Я сидела на краю постели, прижимая ладони к ушам, хотя музыка пока звучала только в моей голове. Там скрипела дверь. Там кто-то смеялся. Там мама была ещё жива, красивая до боли, светлая, счастливая, и я помнила, как ткань её праздничного платья шуршала возле моих ног. Потом был выстрел. Один звук, разделивший мир на «до» и «никогда больше». Я не хотела вспоминать, что случилось после, но память не спрашивала разрешения: она всегда входила без стука, как мужчина, уверенный, что любая закрытая дверь существует только для того, чтобы он мог её выбить. Чужие руки. Чужой пот. Тяжесть тел. Кровь матери и моя кровь, слишком близко, чтобы понять, где чья. Я зажала рот ладонью, но тошнота всё равно поднялась к горлу, горячая, едкая, унизительная, и мне пришлось согнуться почти пополам, пока позвоночник не свело судорогой.

— Госпожа? — раздался осторожный голос Сювейды за дверью. — Вам плохо?

Мне хотелось рассмеяться. Плохо — это когда болит голова, когда режет живот или не хватает сна. А у меня внутри будто сгнило что-то жизненно важное и теперь медленно отравляло кровь, заставляя сердце биться не ради жизни, а из какой-то животной привычки. Но я заставила себя выпрямиться и посмотрела в зеркало. Оттуда на меня глянула бледная девчонка с бесцветными губами и огромными ярко-синими глазами, обведёнными тенями. Саид называл их цветом светлой фиалки. Надо же, какая поэзия для человека, способного приставить оружие к голове моего отца и назвать это предложением руки и сердца.

— Мне восхитительно, — ответила я, вкладывая в голос столько яда, сколько сумела собрать с обломков своего достоинства. — Передай своему господину, когда он вернётся, что его жена от счастья почти сдохла.

За дверью стало тихо. Сювейда умела молчать так покорно, что её молчание раздражало сильнее слов. Наверное, в этом доме всех женщин учили исчезать, оставаясь на виду: опускать глаза, прятать мысли, улыбаться мужчине, который может распорядиться их жизнью быстрее, чем новой мебелью. Я не умела. Или уже разучилась. Во мне осталось слишком мало живого, чтобы тратить его на покорность.

— Господин приказал приготовить вас к вечеру, — наконец выдохнула она. — Принесли одежду. И украшения.