Голова Шамиля 2 - страница 1

Крымская война закончилась в марте.

Я узнал об этом в мае - из письма которое шло два месяца и пришло мятым, с пятном от чего-то жирного в левом углу. Подписан Парижский мир. Россия уступила. Черноморский флот - разоружить. Молдавия и Валахия - под общий протекторат. Всё что воевали - отдать.

Охримченко слушал как я читал вслух - он сам читал медленно, предпочитал на слух - и кивал с видом человека который всё понял заранее.

- Я говорил, - сказал он.

- Ты не говорил.

- Говорил. Зимой говорил. Семёну говорил - Семён помнит.

Семён не помнил. Или не сказал что помнит - это у него одно и то же.

- Говорил, - повторил Охримченко убеждённо. - Что так и будет. Что французы - они упрямые.

- Ты говорил что французы слабые.

- И упрямые. Одно другому не мешает.

Нурлан сидел на бревне у стены и смотрел куда-то в сторону ворот. Он умел слушать разговор не поворачивая головы - я научился это замечать за четырнадцать лет.

Четырнадцать.

Я сложил письмо и убрал в карман.

Восемь лет назад я стоял у вала и смотрел на зимние горы и думал: десять лет до Гуниба. Нормально. Два года из этих десяти уже прошли. Осталось восемь - и война на западе которую я не видел, но которая взяла двух моих людей переброской резервов на Крымский полуостров. Семён Рябой вернулся. Остап Хвиля - нет.

Это была потеря которую я не успел правильно обдумать - Остап ушёл в переброску в ноябре, погиб в феврале, я узнал в апреле. Три месяца между смертью и известием. Три месяца он был живой в моей голове - и вдруг сразу не стал.

Охримченко ещё что-то говорил про французов.

Я слушал вполуха.

Крепость за эти годы изменилась - не сильно, но заметно если смотреть глазами человека который помнит каждый брус. Восточный вал подняли на аршин после набега сорок девятого. Конюшню перенесли - старая сгорела, почти случайно, почти. Колодец у плаца углубили - летом сорок восьмого вода ушла ниже и мы две недели носили с реки.

Новые лица - молодые офицеры, поручики с чистыми погонами и взглядами людей которые читали про Кавказ и думали что знают. Один такой, Веретенников, смотрел на меня на прошлой неделе с тем особым выражением вежливого недоумения которое означало: полковник, а ходит с пластунами, это странно.

Не странно. Это единственный способ знать что происходит.

Но объяснять я не стал - не тот возраст чтобы объяснять молодым поручикам зачем делаешь что делаешь.

Полковник. Тоже новое.

В роду Зубовых двести лет ни одного генерала.

Традиция держится.

После обеда я пошёл к Демьяненко.

Он жил теперь в отдельной комнате - заслужил, по возрасту, по годам службы. Маленькая, с одним окном, но отдельная. Я стучал всегда - он ценил это.

- Войди.

Демьяненко сидел за столом. Перед ним - бумаги. Не приказы, не рапорты - что-то своё. Что именно, я не спрашивал никогда. Он не рассказывал. Это было правило между нами негласное и оттого крепкое.

Убрал листы.

- Полковник.

- Демьяненко.

Он постарел - правильно постарел, как стареют люди которые всю жизнь делали одно дело хорошо. Меньше резкости в движениях. Больше паузы перед словом. Волосы совсем белые - они и раньше были светлые, сейчас просто белые.