Левиафан - страница 4
Запомнив особые приметы переулка, в который мне еще предстояло вернуться (здание с выбитым кирпичом на углу, точно на уровне моей головы и указатель с названиями улиц – «улица кожевников», «улица Люнэ», «проспект Гюстава»), я неторопливо двинулся вперед, внимательно осматривая окружение.
Несмотря на медленно подкрадывающуюся ночь, Вентра жила полной жизнью. Улицы не были заполнены и наполовину, и, сколько я ни присматривался, но увидеть, чтобы кто-то выходил из дверей мастерской с довольной, от того, что смена закончилась, улыбкой – почти не удавалось! А если кто-то и выходил, то лишь после того, как в ту же дверь кто-то другой заходил, явно меняя своего сменщика! Да они тут что, круглыми сутками трудятся?
Впрочем, а чему я удивляюсь?
Пять минут – и я дошел до первого перекрестка, на котором пришлось остановиться и пропустить целую колонну. Пятеро мальчишек в одинаковых кожаных фартуках, таких длинных, что хлопали по коленям, тащили доски длиннее их самих – сразу по две, положив на плечи и балансируя на ходу. Вел их долговязый подросток лет девятнадцати на вид, тоже с грузом – двумя мятыми ведрами, доверху наполненным гвоздями. Он распугивал прохожих перед собой такими громкими воплями, что некоторые, вздрогнув, натурально отскакивали с пути, но даже слова плохого не сказали работничкам. Даже наоборот – улыбались им вслед, как только процессия проходила мимо.
Чуть дальше, уже после того, как я перешел перекресток, внезапно в стене по правую руку распахнулась закопченная дверь, и из нее в клубах ароматного пара – первого в этом месте не техногенного запаха! – выкатился мужик. Вернее, выкатилась телега, а потом, следом за ней, цокая деревянной ногой по брусчатке, вышел и мужик. От него, и от тележки шел умопомрачительный дух свежего, свежайшего, только что из печи, черного хлеба, такой мощный, что не оставил шансов ни одному местному запаху. Не глядя на меня, мужик все той же деревянной ногой закрыл за собой дверь и довольно резво для своего состояния заковылял по улице, призывно голося:
– Свежий хлеб! Только что из печи! Налетай, покупай! Домой приноси – детей угости!
Как по мне, так ему даже орать не было нужды – аромат свежего хлеба работал лучше любой рекламы, и так, по ходу, думал не я один. Почти сразу же к телеге потянулись прохожие – и женщины, и мужчины, и принялись расхватывать хлеб, как… как горячий хлеб, по-другому и не сказать! Тусклые монетки так и мелькали в руках покупателя и продавца, превращаясь на обратном пути в небольшие, с ладонь размером, приземистые кирпичики черного хлеба – иногда сразу по два, а то и по три. Некоторые из таких покупателей отламывали корку и жевали ее прямо на ходу, а некоторые из них запивали нехитрую трапезу чем-то из жестяных фляг, снятых с пояса.
Пока я шагал, на улице стало чуть-чуть, прямо на самую капельку, светлее – это начали постепенно, один за другим, загораться местные фонари. Газовые, конечно, что нетрудно было понять по тому, как ровно и мягко они светили… А еще по тому, что зажигал их специально обученный и экипированный человек – фонарщик. Переходя от одного фонаря к другому, одетый в потертый и залатанный кожаный сюртук и кепку-аэродромку в крупную клетку, человек подцеплял крюком на длинной рукояти замок на боковой стенке фонаря, откидывал его, тем же крюком лез прямо внутрь, причем практически вслепую, поскольку с его места ничего не было видно, и принимался там шурудить. Шурудил он довольно искусно, с явным пониманием того, что делает, потому что буквально через секунду-две шест останавливался, и на его конце срабатывал какой-то механизм, высекающий целый сноп раскаленных искр, будто великан колесико огромной зажигалки повернул… И фонарь тут же вспыхивал, на мгновение окутываясь вуалью крошечного взрыва, будто в него лилипут засадил нано-термобаром! Как только это происходило, фонарщик, все так же ловко орудуя своим шестом, закрывал крышку фонаря и тот начинал светить мягким желтым, очень уютным, светом. Совсем не похожим на холодный неон, к которым я привык.