Мера удара. Заиндевелые лица в сумерках - страница 8
– Огоньку не найдётся?
«Спятил», – подумал Вальтер.
– Ты просто обалдел, остановись, Фефа, – сказал он, хватая того за руку и прямо в лицо крикнул: – Хватит уже!
Огонёк, хорошо зная буйный нрав Фефы, спрашивал себя, как тот отреагирует. От него можно было ждать всего чего угодно. Со своего места Саня не мог видеть распластанного под машиной полицейского и желал лишь, чтобы Фефа о нём забыл. Только бы вмешательство Вальтера не раззадорило его ещё больше.
– Пойдём, Фефа, уймись, – настаивал Вальтер.
То ли подействовал нарочито спокойный тон, которым это было сказано, – не приказной, а просительный, то ли сказалась привычка Фефы повиноваться в камере голосу старшего товарища с утра до вечера, но он, казалось, вдруг очнулся, и ужасное намерение, зревшее в его душе, внезапно оставило его.
Лежавший под машиной полицейский не смел поверить своим глазам: остроносые стоптанные по бокам ботинки в метре от него приблизились к кроссовкам. Голоса умолкли, и человеку под машиной казалось, что если ожидание затянется, то он не выдержит и непременно описается.
– Уходим, – повелел спокойный голос у него над головой.
На секунду воцарилась тишина, потом три пары ног дружно повернулись и двинулись прочь. Ещё какое-то время на площади был слышен стук твёрдых подошв и хлюпанье мокрых кроссовок, затем осталось только мерцание разбитых фар грязно-бежевой машины, врезавшейся в бумер с мигалкой, да вой сирены, указывающий в порозовевшей ночи то место на площади, где всего несколько минут назад буянил Фефа-чокнутый.
* * *Усадьба спала, окутанная предрассветным холодом и ватной тишиной ночи, в окружении лип и других разбросанных вокруг деревьев, застывших под хрустальным покровом мороза. Полной луне можно было бы и не выходить, широкое пространство усадьбы и без того светилось во тьме, гордое своей белизной. Группа строений, включающая домик прислуги, большой гараж, мастерскую, спортзал, баню с бассейном и современную конюшню, никак не походила на то, что принято именовать обычной загородной резиденцией. Уровень выше среднего. Целое имение.
Над входной дверью главного здания вспыхнул свет фонаря. В эту пору года не бывает бабочек, которые прилетели бы потереть об него свои крылышки. Человек, появившийся на пороге, машинально поднял голову к свету и прищурился. Он поднял воротник куртки, но остался неподвижным. В свои крепкие пятьдесят Адам Борейко испытывал особое удовольствие вдыхать ночной воздух. Пар дыхания клубами вырывался у него изо рта. Он осторожно прикрыл за собой дверь, движимый неким детским беспокойством о том, что холод может проникнуть в дом, взобраться по ступенькам на верхний этаж и упасть на плечи Веры, которую он оставил спящей в их широкой постели, слишком большой для неё одной. Эта мысль опять вызвала у него едва заметную улыбку.
Он пересёк двор большими шагами, двигаясь сначала вдоль пристроек, тянущихся с правой стороны на добрую сотню метров, затем вдоль закрытых загонов конюшни, внутри которых, чувствуя его приближение, лошади начали шумно дышать и волноваться. Не останавливаясь и словно успокаивая животных, Адам провёл рукой по деревянным дверям стойла. В предпоследнем загоне лошадь задышала громче остальных, и Адам постучал рукой по железной задвижке двери, как бы прося разрешения зайти. В этом простом жесте не было демонстрации воли хозяина и коневода – он хотел лишь успокоить любимое животное.