Мера удара. Заиндевелые лица в сумерках - страница 4

Фефа всегда подначивал и корил его за это, когда они сидели в одной камере. Сейчас затылок Фефы маячил слева на переднем сиденье. Стриженый, с маленьким лунообразным шрамом. Затылок Феликса Фагина, неизвестно кем прозванного Фефой ещё до тюрьмы. Вот вы себя считаете совсем одиноким на свете, то есть точно знаете, что никто, ничто и нигде вас не ждёт – ни друг, ни подруга, ни приятный сюрприз. И вдруг, по капризу тюремного начальства, вы прямо по камере обзаводитесь приятелем, который на двадцать лет моложе вас, и тут внезапно обнаруживается, что вы с ним способны не только о чём-то болтать или дружно молчать, когда недоверие уступает место симпатии, но и замечаете, что неуловимо, исподволь, перестаёте носиться со своим одиночеством и собственными невзгодами и начинаете интересоваться чужими. Поначалу хотя бы просто для сравнения со своими потерями и неудачами. И так вот постепенно, день за днём, прогулка за прогулкой по чёрно-серому двору, сигарета за сигаретой, пять десятков лет, скопившихся за плечами Валерия Терниева, сравнялись с тридцатником, прожитым Феликсом Фагиным. И Вальтер тоже привык называть Фефой этот мощный затылок, как это делал в их совместной бедовой юности затылок справа, немного более хилый, неподвижно застывший этим зимним утром прямо перед глазами Терниева на смертельно опасном месте пассажира. Затылок Сани Огнивцева по кличке Огонёк.

Сотрясаясь всем корпусом, грязно-бежевая машина мчалась во весь опор сквозь густой туман и синеватую ночь, а сирена продолжала саднить у них в висках, как назойливое напоминание о беде, хотя её уже почти не было слышно после двух или трёх оставшихся позади кварталов.

– Знаешь, я бы охотно туда вернулся.

– Куда туда?

– Туда. К морю. К своим пальмам.

– А кто тебе мешает?

– Работа.

Сидящий за рулём патрульной машины пожал плечами и притормозил на красный свет. Ему перевалило за сорок, а внешность точно соответствовала фамилии Дмитрук. По вечерам, когда он снимал форменный костюм, на животе и на бёдрах у него оставались отпечатки уставной портупеи, но момент ещё не настал для того, чтобы садиться на диету без борща с пампушками, которые классно готовила жена Олеся, и дежурного стакана горилки.

– А в отпуске? – спросил он, подавляя третий зевок.

– Во время отпуска я думаю о работе, – важно ответил напарник. – Скажу только тебе по секрету – знаешь, что я твержу всё время, пока я в отпуске?

Красный свет никак не хотел переключаться на зелёный. Светофоры всегда запаздывают, когда клонит в сон и патрульное время идёт к концу. В двадцати метрах вывеска парикмахерской мерцала белым неоновым светом, и освещаемый ею край тротуара делал эту часть бульвара чем-то похожим на Америку из кино.

– Я сто раз себе говорил, что пора сбрасывать форму и сдавать оружие, – продолжал водитель патрульной машины. – Порой кажется, что нет большей пакости, чем служба в полиции. И что если продолжать, мой сын, когда он у меня появится, будет стыдиться меня и что каждый раз кто-то пристально и презрительно смотрит на меня на улице только потому, что я лицо кавказской национальности…